Category: литература

snail

Все подвластно перемене, что на свете сем ни есть

Изменение человеческой культуры заметнее для глаза, чем эволюция живых организмов – особенно сегодня, когда культура радикально преобразуется уже при жизни одного поколения. Но, если механизм биологической эволюции мы уже более или менее выяснили, то о культурной, увы, этого не скажешь. Книжка Алекса Месуди – скорее эмоциональный призыв к ее изучению количественными методами, чем сколько-нибудь целостная ее модель.

Collapse )

snail

Музыку я разъял, как труп

Применение количественных методов к анализу литературных текстов – уже далеко не новость. Но развитие интернета позволило подступиться «с циркулем и линейкой» и к более тонким материям: читательскому восприятию литературы. Статья Дмитрия Манина, на которую обратил мое внимание уважаемый tijd, как раз об этом.

Collapse )

snail

Лошади меня смешат

Миллионы зрителей во всем мире хохочут над фильмами с Луи де Фюнесом; я же смотрю их, стиснув зубы и умоляя про себя: «Ну перестань же, наконец, кривляться!». Похоже, восприятие смешного куда более индивидуально, чем восприятие страшного.

Collapse )

snail

То удалой кузнец невесте черевички

Как и Александру Генису, «малороссийские» сочинения Гоголя мне дороже «петербургских». «Расширить державные владения за счет новой книжной страны – редчайший дар для словесности. Как Скотт – Шотландию, как Киплинг – Индию, как Доде – Прованс, Гоголь ввел свою родину и в нашу, и в мировую литературу, отчего обе стали лучше и больше».

Collapse )

snail

Читатель ждет уж рифмы «розы»

У Мандельштама есть стихи жизнерадостные («Кахетинское густое хорошо в подвале пить», «И сама собой сдирается с мандаринов кожура») и почти нет шуточных или иронических, разве что вот эти (и другие из того же «античного» цикла):

– Лесбия, где ты была? – Я лежала в объятьях Морфея.
– Женщина, ты солгала: в них я покоился сам!

Collapse )

snail

Тотчас же королева пошла к его величеству

Кое-кто вспоминает девяностые годы прошлого века как время небывалой свободы. У меня же в памяти они ретроспективно окрашены трагической гибелью двух моих учеников в следующей декаде.

Collapse )

snail

Какое небо голубое

Концепция лингвистического релятивизма (известная также как гипотеза Сепира-Уорфа) утверждает, что язык, на котором мы говорим, определяет то, как мы думаем. А может, наоборот, различия в восприятии действительности разными народами проявляются в различиях между их языками? В своей совершенно захватывающей книжке Гай Дойчер прослеживает эволюцию этих конкурирующих представлений и описывает способы их экспериментальной проверки.

Collapse )

А вот обсуждение этого поста в сообществе chto_chitat.

snail

Сам трудись ты, но на рифму не надень оковы

Размышляя о культурных различиях между Россией и Америкой, Петр Вайль отмечает: «Здесь мы сталкиваемся с двумя разными ответами на вопрос: что такое поэзия, и чем она отличается от прозы? Один ответ – условно говоря, русский – делает упор на акустическую сторону: рифму, ритм, размер. Другой ответ – условно говоря, англо-американский – выделяет смысловые характеристики: прежде всего густоту, сконцентрированность, суггестивность текста. Для образованного русского знание наизусть множества стихов – норма, для англо-американца – редкость. Для них стихотворение ближе к рассказу, из которого вынули фразы типа «он тяжело вздохнул и задумался», для нас – к песне, которую еще не снабдили нотами и гитарой».

Collapse )

snail

Муза, скажи мне о той многоопытной куре, носящей

В своей «Апологии математики» Владимир Успенский выдвигает смелый философский тезис: «Мыслимы сущности, которые нельзя назвать». Пример он приводит такой: множество всех возможных имен (понимаемых как слова, состоящие из конечного числа букв конечного алфавита) счетно, а множество действительных чисел – нет, так что заведомо существуют действительные числа, которые нельзя назвать.

Collapse )